«Мама воспитывала нас примером жертвенной любви»

---

Вот один дед шил полушубки, шубы для войска. А второй - амуницию. Умели шить хорошо и костюмы, и дамские туалеты. А рядом обучались ремеслу жены и дети. 

А в 39-м война с финнами началась. Трудно сказать: победили мы или нет в той войне, но народу полегло много. Очередь дошла и до моего отца. Он 1908 года рождения. Мама с 1912 года. Отцу было 32 года. Все, забрили: «Вперед!» 

Мама осталась одна с пятерыми. Я еще не родился, мама меня тогда под сердцем носила. Я родился в мае 41-го. 

А деды-то с нами особо не разговаривали, и некогда было. Не разгибались от швейных машинок. Бабушка и мама - вот наши учителя и наставники. 

И вот отец уходит на фронт. Я - в животе, четверо - мал мала меньше. Мама с ног сбилась в поисках работы. Слава богу, она возле отца научилась портному делу. Более того, она была богато одарена природой, поэтому шила модные вещи. И это спасало нас от голода. Той надо платье шить, той - юбку, тому - костюм... Война войной, а люди хотели (у кого была возможность) и одеться прилично. Да и без штанов ходить не будешь. 

А фининспекторы тем временем не дремали: ловили кустарей-одиночек. За такой промысел можно было или штраф схлопотать большой, или в тюрьму сесть. 

Вот и приходилось бедной женщине кочевать с детьми и швейной машинкой с места на место. 

Самостоятельно шить нельзя было, и мы улизнули вслед за теткой, маминой сестрой, в Миндяки. Вот с этого момента я начинаю хорошо помнить себя и все события нашей скитальческой жизни. 

И помню такой момент, когда ночью нас подняли. Лошадь была запряжена в телегу, на которой во­зили уголь. Побросали в нее наши пожитки, а чего там еще? Немного у нас шмоток-то было... и укатили. 

А после, как только мы уехали, пришли фининспекторы. А нас «Митька прял». 

Когда мы бежали от фининспектора из Миндяк в угольной телеге, то волей-неволей опять постучались в дедовы ворота, чтобы хоть как-то оглядеться и обустроиться вновь. 

Не могла бабушка всех нас под свое крыло спрятать. Корова одна, доит мало, места не хватает. Съехали мы от маминых родителей. 

И как выжили мы, как сформировались в такой обстановке, не превратились в маргиналов, не пошли по тюрьмам, не бросились во все тяжкие грехи?.. 

Детей-то тогда на улицах было много. Полуголодных, одетых в самое невероятное тряпье. И самый тяжкий грех, который лежит на наших душах, - это набеги на чужие сады и огороды. Пробираешься в чужой огород, ничего не видать, ложишься на грядку, допустим, огуречную, и все, что под бок попадает, отрываешь - и в рубашку. Что сумел оторвать и спрятать за пазуху - то твое. А дальше тикай, пока не словили. 

Конечно, такой набег наносил огороду существенный урон. Морковь, огурцы, все, что растет, брали. У нас шла борьба за выживание в послевоенной разрухе. 

...Неизвестно, когда спала наша бедная мама. Днем она работала на комбинате швеей. Там нужно было план выдавать. А ночью, уложив нас, она снова садилась за швейную машинку. Жить-то надо, а на что жить-то? Никто же из нас не работает, мы учимся. Я успел закончить в Верхнеуральске в 48-м первый класс. И тут к маме приезжает гонец с Учалов, районного села в 40 километрах от Верхнеуральска, и приглашает ее на должность заведующей мастерской местного промкомбината. 

Война закончилась. Там тоже надо промышленность развивать, надо шить людям красивую одежду - люди одеваться хотят. А где взять кадры? 
Учебные заведения не поставляли таких специалистов. Сделали ставку на самородков. Мама согласилась. Тогда директор промкомбината посылает живой транспорт в составе одной телеги и лошади, которую под это дело сняли с вешал (на ночь их подвешивали на петлях из пожарных рукавов, чтобы они не упали, а то потом их не поднять). 

И вот 40 километров эта кляча ковыляла до Верхнеуральска. Погрузили на нее свои пожитки, а много ли их? Единственный, по-моему, на возу сидел я, самый маленький, остальные толкали эту телегу. 

Дотолкали кое-как эту телегу до Учалов, а дальше такой спуск был, мы телегу уже держали, чтобы лошадь не упала, потому что телега могла снести лошадь эту. 
Мы стали обживаться в маленькой халупе. Мама купила корову симментальской породы, прикупила сена. И вот как заходишь - направо загородка для коровы, налево - комната. И все. 

С этой коровой и пяток курочек купили - чтоб были яйца. А зима же суровая на Урале, и, чтобы не замерзнуть, куры всегда сидели на корове сверху. 

Подлость есть во всякой жизни. Кому-то не понравилось, что корова у нас. Один раз увели, она оборвала веревку, вернулась, второй раз увели - вернулась, но с разрубленным топором боком. Поплакали, да пришлось зарезать. 

А дальше мы решились купить домик у дальних родственников. Только обустроились, как кто-то повадился воровать у нас продукты. Все вкусное мама всегда хранила в сундуке. И мы не трогали этих запасов, понимали, что они для особых случаев. 

Вот она пошьет кому-то из зажиточных одежду, обычно это продавцы, завмаги, они и приносят ей в знак благодарности кто яблоки, кто конфеты. 

А мама специально берегла их на всякий случай для фининспектора. И, несмотря на то, что мы все мусульмане, покупала бутылку, прятала в сундук, туда же колбаску какую-нибудь сухую, чтоб не испортилась. 

Над нами постоянно висел этот дамоклов меч фининспектора. 

Однажды он пришел. 

- Ага? Шьешь? Давай будем акт писать... 

- А может - не надо? Сначала чаю попьем? 

- Ну? Давай, сначала чай. 

Он садится, мать - бутылку, закуску, конфеты, яблоки, колбаску... 

Бутылку всю выжрал, закусил, довольный. 

- Ну ладно, на этот раз не буду писать, но смотри у меня!..

А мы четверо голодными глазами смотрим на это пиршество. Мы таких деликатесов и не пробовали. Каша, картошка, капуста... Чай, сахар покупали изредка. А хлеба нам положено было по 200 граммов на каждого. 

Тогда еще сами не пекли хлебов, муки не было в магазинах. И вот какой-то негодяй стал лазать в наш домишко, воруя мамины припасы на черный день. 

Ну сколько можно? Только мама в сундук захоронит что-то, приходит - замок откинут, все раскрыто, и ничего из запасов нет. 

Тогда я говорю матери: 

- Я уже во втором классе учусь и сумею поймать вора. Не пойду за хлебом сегодня - посторожу! 

Вот спрятался я за кроватью, жду, когда эта сволочь придет. 

Точно! Это он идет! Загремел, загремел засовами и открывает дверь. А я сдуру вскочил: 

- Попался! - кричу. И его хватаю. 

Он мне как дал в лоб - я под кровать снова улетел. 

А вор удирать что было ног. Но я запомнил его. Это был парень с соседней улицы. Жили они тоже бедно, вот он и решил заняться воровским промыслом. Мама пришла с работы, я ей рассказываю: так и так, с той улицы пацан. Пошла к ним, к родителям: так и так. Они отпираться не стали, попросили прощения, и на этом воровство кончилось. Ну, видимо, родители наказали хорошо. 

Воспитывала ли нас мать? Когда? Ей и спать-то было некогда. Воспитание в те времена было не в том, как ты умеешь языком молоть, рассказывая, как вести себя на улице и в обществе. Дети смотрят на тебя: а как ты сам ведешь себя... И если ты глаза открываешь, а мать сидит стучит машинкой или же голова опущена, а она спит на руке возле машинки - вот она, воспитательная сила примера. Подвиг матери ради своих детей. Подвиг любви и жертвенности. 
Она очень красивой была. И, видимо, до того любила моего отца, что других мужчин не признавала. Я помню, двое предлагали руку и сердце ей. Она дедушку спросила, насколько я помню, он сказал: 

- Нет, не надо тебе замуж за этих. Детей сама прокормишь, а эти мужики сами чужих детей не примут и тебя от них отнимут. Раз твоя доля такая, что делать? 

И она поэтому никого не восприняла, так и жила в строгости и заботах о детях. С другой стороны, с высоты прожитых лет жалко маму: всего-то ей было 28 лет, когда пришла похоронка на отца. 

После этого известия в одну ночь у нее полностью поседели волосы. В 28 лет седые волосы, и один зуб покрошился, вот так стискивала она от горя зубы. До самой смерти у нее остальные зубы целые были, а прожила она 84 года.