«Это наш крест»

Никита Михалков - о настоящем искусстве, русской душе и сострадании

Зрители в Вологде не аплодировали блистательному актерскому составу спектак­ля «12» весь первый акт - не хотели сбить тот электрический нерв, который возник между сценой и залом. Сам режиссер, народный артист России Никита Михалков, считает эту тишину высшей наградой и признается: «Мы работаем на чистом вологодском масле». Журналистам он рассказал, почему Россию олицетворяет с крестом и какую роль в русской душе играет сострадание.

- Никита Сергеевич, 18 лет назад вы привозили в Вологду фильм «12». Сейчас - спектакль. Мы видели лица молодых людей на выходе: они были не такими, как до начала. Почему эта история до сих пор не отпускает вас и как она обновилась за эти годы?

- Если молодое поколение выходит со спектакля изменившимся, значит, все актуально. И это будет актуально всегда. Желание или, напротив, невозможность потратить свое время на другого человека, соучастие, сострадание - эти категории никуда не исчезнут. Другое дело, что если искусственный интеллект когда-нибудь заменит естественный, все потеряет смысл. У нейросети нет ни совести, ни души, ни страха, ни любви.

Можно ставить «Витязя в тигровой шкуре» и быть современным. Можно играть Шекспира - и это будет современно. Но нельзя считать современным, когда Гамлета одевают в фольгу и меняют текст ради мнимой актуальности. Это подделка.

Однажды мне написала женщина. Она меня за что-то ругала, но сказала гениальную вещь: «Настоящее искусство - это то, что хочется увидеть, услышать или прочесть еще раз». Такая простая вещь. Почему жив Моцарт? Потому что его хочется услышать еще раз. Почему великие классики вроде Чехова или Бунина не умирают? Потому что их хочется перечитать еще раз. Поэтому до тех пор, пока существуют проблемы, которые поднимали и Пушкин, и Достоевский, и Толстой, это всегда будет актуально. И если молодые люди выходят с нашего спектакля другими, значит, мы их зацепили, развернули их взгляд на жизнь другой гранью. Это и есть задача искусства. Ради этого мы все и делаем.

- На спектакле был любопытный момент. Зрители не аплодировали в паузах, хотя именно в этот момент реакция зала напрашивалась. Мы обсуждали с коллегами, почему так вышло, и пришли к выводу, что люди боялись сбить тот нерв, то напряжение, которое вы создали. И еще особенность этой постановки: на сцене висит сетка-экран, из-за которой вы почти не видите зал. Насколько сложно режиссеру и актерам работать вслепую?

- Вы понимаете, какая штука… Я заметил, насколько зрители в разных концах страны отличаются своим поведением по ходу спектакля и насколько они едины в финале. Вологда - вы другие люди. Вы более настороженные, вас не проведешь на мякине, вы не ведетесь на антрепризы. Я не делаю вам комплименты, это факт из опыта. В Красноярске, в Хабаровске иной внутренний темперамент.

Вчера у актеров был шок. Мы привыкли, что на определенной сцене зал железно взрывается аплодисментами. В антракте ребята подошли с круглыми глазами: «В зале никого нет? Что происходит?» А я им объяснил: эти люди не хотят выпускать энергию через хлопки, они ее копят. Идет нагнетание энергии, которое передается со сцены в зал, а затем возвращается обратно. Когда мы это поняли, стали абсолютно свободны. Мы перестали работать для зрителя, мы стали работать для себя - внутри своего пространства. Мы приглашаем зрителя в нашу «комнату», в наш зал. И чем честнее мы это делаем, тем мощнее зритель взрывается в конце.

Не видеть зал… Это, с одной стороны, как бы странно. А с другой - очень важно. Артистическое честолюбие обычно возбуждается, когда актер чувствует реакцию и начинает «поддавать». А когда реакции нет, мы вынуждены работать абсолютно честно. Потому что то, что мы делаем, - это правда. И делаем мы ее на чистом сливочном масле, вологодском. Это школа. Ребята приняли мой метод: наступить себе на горло, на жажду славы. Но это возвращается сторицей, когда зритель в финале освобождается вместе с нами.

- Как вы относитесь к истории с «Человеком-пауком» и колобком, когда премьеру иностранного фильма отложили ради отечественного? Нужно ли это делать, если наше кино само по себе хорошо?

- Мы очень падки на запретный плод. Какое-то время мы наслаждались кислородом свободного мира, а потом поняли, что нам вместо форточки открыли окно и вставили в него канализационную трубу, сливающую все то, что там уже не хочется брать. Отсюда пошли видеосалоны, массовый импорт.

Вот пример: когда хороший режиссер Гай Ричи снимает абсолютно пентагоновскую подделку - фильм «Переводчик». Мы показываем это на наших экранах: американский офицер, который перебил моджахедов, а афганцу - человеку, который его спас, он в финале вручает американский паспорт. И при этом половину суммы ему дает на это известная российская компания. Все это происходит в нынешних условиях, во время проведения спецоперации на Украине. Наша компания платит деньги, наш зритель платит деньги тем, кто делал эту картину. И часть этих денег потом идет на Storm Shadow, которые убивают наших солдат и летят на наши города. Это грязная история, и она не должна существовать на наших экранах.

Мы должны понимать: есть картины, соответствующие нашему образу жизни. Дело не в голых женщинах. Дело во взгляде на добро и зло. Когда я узнаю, что Папа Римский благословляет официально освящать однополые браки в храме, я считаю, что он предатель Христа. И он предал не только Христа, он еще и предал миллионы людей, которые в Христа верят.

Для чего сейчас возникла идея Евразийской Академии «Бриллиантовая бабочка»? Это не противовес «Оскару», как многие думают. «Оскар» умер. Я мог бы сказать, что он умер после того, как я его получил… Но посмотрите, какие фильмы получают премию сегодня. Это не искусство. Ты должен выполнить задачу: быть цветным, пропагандировать свободную любовь, ЛГБТ* (*запрещенная в России организация) или, если ты из России, обязательно обгадить свою страну. Тогда ты претендент.

Но есть другой мир, другой кинематограф. Кто знает иранского режиссера Маджида Маджиди? Никто. А он велик. «Бриллиантовая бабочка» - это шанс показать миру другое кино. Кино стран, которые уважают свою культуру, историю, религию. Нам сегодня намного ближе ислам и буддизм, чем католичество, потому что наши представления о добре и зле совпадают.

- И все же, что вы думаете о квотировании?

- Когда мы говорим о квотировании, это возможность пускать на наши экраны картины, которые не разрушают наше представление о том, что такое добро и что такое зло. И это не цензура. В стране с одиннадцатью часовыми поясами, где никогда не заходит солнце, сказать всем цветам цвести - очень быстро превратимся в манкуртов. Мы истребим друг друга.

Для меня Россия - это крест. Вертикаль власти и горизонталь культуры и экономики. Без вертикали власти в России не будет мирной жизни. Дмитрий Донской собрал на Куликовом поле туляков, тверичей, вологжан. Как писал замечательный историк и философ Лев Гумилев: пришли на битву люди из разных княжеств, а вышел русский народ.

Это наш крест - и одновременно наше счастье.

Я рассказывал историю про деда Президента Владимира Путина, который воевал в Первую мировую. Он ранил австрийца, тот стонал в окопе. Наш солдат ночью перелез через бруствер, дополз до врага и перевязал его. Тот хватал его за руки, целовал их, не отпускал.  А наш солдат отбивался - чтобы вернуться в окоп и не быть расстрелянным за измену. Назовите мне хоть одного солдата другой страны, который поступит так с тем, кто пытался его убить.

Это не философ, не гуманист. Это простой мужик, крестьянин. В нем сострадание - часть натуры. Враг в тебя целился, ты его остановил, но вместо того, чтобы добить штыком, ты его перевязываешь. Предательство? Расстрел? Или Царствие Небесное? Где здесь середина? Достоевский всю жизнь об этом писал. О нашем невероятном сострадании и о нашей неспособности довести что-то до конца. Это наш крест. Никуда от него не деться.