Несмотря на то, что Антонина Медведская закончила то же художественное училище, что и Марк Шагал, она не чуралась оформительской работы. Ездила в райцентры, оформляла клубы. А сколько вождей перерисовала! До сих пор хранит Антонина Бернардовна пачки накладных... На свои деньги дом из горбыля купила. Потом дачу. Кстати, дом на даче сама строила, даже кирпичную кладку сама вела. Лет 10 назад она выпустила свою первую книгу - «Неисповедимы дороги наши». За неё во всероссийском конкурсе Союза журналистов «Женщины России - на службе Отечества» получила диплом первой степени и премию. А два года назад выпустила ещё одну книгу -«Тихие омуты». О женщине и войне. О жизни. Начало Война в её жизнь ворвалась так же, как и в судьбы миллионов советских людей. Вместе с мужем, актёром театра оперетты, и двухлетней дочерью она была на гастролях в Бресте. Вечером давали «Сильву». Спектакль закончился близко к полуночи. Пришли домой, легли спать. А через несколько часов на сонный город с предрассветного неба обрушились первые бомбы. «Было не просто страшно, - вспоминает Антонина Бер-нардовна, - был шок, оцепенение. Сергей бросился искать военный билет с паспортом. Я закутала дочку в вязаный шерстяной платок, натянула на неё рейтузы. Стала собирать пожитки, а муж побежал в военкомат. Мы остались его ждать. 20 минут показались вечностью. Какие только мысли не пронеслись за это время в голове! Наконец, Сергей вбегает в комнату - и взрыв. Бомба попала в хозяйскую половину дома. В нашей комнатушке вырвало окно, потолок осел, на нас посыпалась труха. Но уже через какое-то мгновение с необъяснимой ловкостью мы выскочили в оконный проём и, прижимаясь к стенам домов, побежали к шоссе, ведущему в Минск. Всюду - следы бомбёжки. На улицах замерли разбитые «козлики». Они дымились и горели вместе с пассажирами. Трупы на тротуарах, на битом стекле. Миновали город. Смотрим - сарайчики. У одного из них лежит в крови знакомая женщина. Я её перевернула - живая. Оказала первую медицинскую помощь, и вместе с мужем мы отнесли Тасю к шоссе. По нему хоть и редко, но всё-таки проносились машины. Мы отчаянно махали руками, кричали, показывали на раненую, пока одна машина не остановилась». А потом вместе с другими беженцами пробирались на Москву. Каким-то чудом добрались до Можайска. Здесь людей покормили, дали умыться, отдохнуть, а ночью погрузили в эшелон. Привезли в Пензу. Почти месяц они прожили в этом городе. Собрали денег на билет и отправились к родственникам в Пятигорск. Скитания В это же время туда приехал театр Ленсовета, возглавлял который в ту пору Сергей Радлов. Мужа приняли на работу в театр, дали временную бронь. А Антонина Бернардовна устроилась в госпиталь санитаркой. Хотелось оказывать посильную помощь людям. «Постепенно я привыкала, - говорит женщина, - к тяжёлым ранениям солдат, к увечьям, стонам от невыносимой боли. К крови и гною, к прыгающим вшам и удушающему запаху хлорки. А вот привыкнуть к обугленным болью лицам и глазам никак не могла. Плакала. В каждом искалеченном солдате чудились мои родные братья...» Скоро Пятигорск взяли немцы. Через два дня после оккупации на стенах домов появились устрашающие приказы: всем коммунистам, комиссарам, комсомольцам, евреям, вновь прибывшим в город срочно явиться по адресу... За неисполнение приказа - расстрел. Судьбу театра немцы решили быстро. Погрузили в товарный вагон и погнали в Запорожье - играть спектакли до особого распоряжения. А через некоторое время -другой приказ: театр отправить в Берлин. Все понимали, что поездка эта добром не кончится, что наступают чёрные дни. Нет никакой надежды выжить и уцелеть. Сталин уничтожал и гноил в лагерях всех, кто попадал к немцам. Но выхода не было. Начался длинный и мучительный путь в никуда. Наглухо закрытый товарный вагон. Голодные люди, лишённые пищи и воды. И встреча с Германией, и первые услышанные на чужбине слова - «Русише швайн» (русские свиньи). Только к вечеру в фургоне для перевозки скота их увезли в большой заброшенный дом. Театр разбили на группы. К каждой прикрепили прибалтийского немца, владевшего русским языком, и приказали за колючей проволокой играть для соотечественников. Вначале это были немецкие лагеря. Каким потрясающим событием становилась для советских военнопленных с нашивками на робах «ost» и выколотыми лагерными номерами встреча с театром, с русскими артистами из Ленинграда! После спектакля, особенно - «Без вины виноватые» Островского, зрители рвались на подмостки, обнимали артистов, целовали их и быстро-быстро рассказывали про родные деревни и города, где остались их близкие. Потом каким-то чудом Сергей Радлов добился отправки театральных групп во Францию. Он их пополнил, доукомплектовал попавшими в лагеря артистами из других городов и театров. А проще - спас от верной гибели. Перед отъездом труппу предупредили: «Детей оставить в Берлине». «Для себя, - вспоминает Антонина Бер-нардовна, - я даже такого представить не могла. С Ли-кой я не расставалась ни на минуту. Девочка мужественно переносила бомбёжки, голод, ночёвки где попало. Ей было только четыре года, но Лика вела себя, как мудрая старушка. Как могла, я умоляла и уговаривала нашего Рудольфа. И он сдался. Правда, предупредил, что если при проверке обнаружат девочку, её скинут с поезда и отправят в неизвестность... Когда состав тронулся в путь, я замаскировала ребёнка под подушечку. Опустила голову на этот живой комочек. Когда проверка кончилась, дочка выкарабкалась из-под тряпья и громко спросила: «Мама, уже можно не заумирать?» Все с облегчением рассмеялись... Побег к французским партизанам А потом была Франция. Город Доль. Лагерь для военнопленных. Артистам строго-настрого запрещалось общаться с пленными. В полусотне метров от двери караулки, рядом с которой размещались две комнатки артистов, протекал ручей. В нём артистам разрешалось умываться и стирать бельё. Кстати, в какой-то степени благодаря этому ручью и удалось вырваться из плена. Мысль о побеге возникла давно. Но во Франции сделать это было гораздо проще. Здесь действовали отряды французского Сопротивления, маки. Но как их найти, никто не знал. И вот однажды, когда Рудольф разрешил сходить в город за яблоками и молоком ребёнку, она рискнула. Подошла к двум мужчинам в чёрных беретах и, с трудом подбирая слова, она знала не больше дюжины, - объяснила, что ищет русского эмигранта. Ей показали на дом через улицу, на подъезде которого висела медная пластинка « Серж Колесникофф». Они проговорили больше двух часов, и Колесников, бывший кубанский казак, согласился помочь. Как выяснилось позднее, благодаря ему спаслись 40 человек. На следующий день к Колесникову они пришли уже втроём. Сергей Иванович тут же приступил к чертежу плана маршрута к маки с очень подробным описанием и на- званием всех главных пунктов направления. Потребовал, чтобы артисты всё запомнили и точно запечатлели в своей памяти. А потом сжёг этот план у них на глазах. Однако ситуация в лагере очень скоро изменилась. Артистов никуда не выпускали. Только к ручью -умыться и постирать. Более того, немецкое командование потребовало возвращения театра в Германию. Надо было что-то срочно предпринимать, и они решились. Трудно представить, как волновались они перед побегом. Продумывали всё до мелочей... Первыми пошли Антонина Бернардовна с дочерью. Якобы за продуктами. Спустились к ручью. Затем Николай Жуковец постирал рубашку и быстренько перемахнул через ручей. А потом и её муж. «Я стояла на обочине шоссе, - вспоминает Медведская, - и наблюдала, как прошёл Николай, затем Сергей... Мы вскарабкались на полотно шоссе и медленно побрели в нужном направлении. В то, что нас ожидала свобода и новая жизнь, верилось с трудом». Беглецы добрались до деревни. Зашли перекусить и сказали хозяйке заведения, что они русские, что убежали из лагеря и теперь ищут партизан. А поздно вечером появилась машина отряда французского Сопротивления. Беглецов усадили и увезли в неизвестном направлении. Поселили в пустующей сторожке железнодорожного обходчика. Помогли устроиться. А утром они получили первое задание. После высадки американского десанта на Нормандское побережье немецкие войска стали поспешно покидать Францию. Из партизанской деревни в город стал ходить автобус, и Антонина Бернардовна решила проведать Сергея Колесникова. Он рассказал, что после их побега из лагеря всё гестапо поставили на ноги. Обшаривали заброшенные сараи, нежилые дома, да так никого и не нашли. Сергей Иванович предложил молодой художнице остаться во Франции. Первые три месяцы поработать в его мастерской, а потом открыть собственное дело. Но решиться на такой шаг она не смогла. А потом было возвращение домой. В Москве их поместили в проверочно-фильтрационный лагерь. Бараки, обнесённые колючей проволокой... Поздно вечером к каждому приезжал следователь. «Беседы» длились до утра. По много раз люди рассказывали одно и то же. В подробностях описывали всё, что произошло с ними с начала войны. Надежда, что когда-нибудь всё это кончится, умирала. Все ждали новостей и боялись их. А следователи всё кого-то вызывали, что-то уточняли и только далеко за полночь покидали лагерь. Наконец прозвучали долгожданные слова: «Можете ехать куда хотите. В любой город, кроме Москвы, Ленинграда и Киева». Медведские выбрали Минск, а потом по приглашению Якова Фёдоровича Нусса перебрались в Вологду.
Комментарии (0)